Культура и искусство
Цветовые впечатления
Ася Феоктистова — о сути живописи и вдохновения, ценности учителя в жизни художника и любви к Перми.
14 февраля 2019
За последний год Ася Феоктистова успела стать для пермяков родным художником. Сначала — участие в «Арт-Перми», затем — её большая персональная выставка «Уровень воды» в галерее Центрального выставочного зала, а между ними — мастер-классы, встречи и беседы.

По просьбе locator.today Ася рассказала о том, как живопись заняла главное место в её жизни, почему учитель для художника — самый ценный подарок, как вдохновение можно найти во всём, что видишь, почему невозможно определить себестоимость картины, а также о своей любви к Перми и Чердыни.
О детстве среди музыки и живописи

Моя бабушка Софья Ивановна Горчакова была человеком в душе необычайно авантюрным. Когда моей маме был год, в 1941-ом, бабушка вдруг поняла, что она совсем не инженер (она окончила политехнический институт с красным дипломом и работала в престижном конструкторском бюро), а музыкант. И пошла учиться в музучилище. И это, на самом деле, было её призванием, потому что она до последних дней своей жизни, а прожила она 95 лет, была великим педагогом, ученики её обожали.
Мама моя, Нина Самуиловна Феоктистова, выросла среди музыки. У нас есть фотография, где бабушка сидит в красивом ситцевом платье за пианино, держит на руках маленькую маму и занимается. Мама — прекрасный музыкант, она обладала даром поэзии, великолепно владела словом и читала очень много хорошей литературы.
И я, собственно, выросла среди нот, музыки и многочисленных книг по искусству, потому что мама очень любила живопись, она знала ее очень хорошо. Она покупала мне бесконечные наборы марок с разными произведениями искусства, которые я до сих пор помню, привозила красивые альбомы импрессионистов. У нас была очень большая библиотека, и, конечно, книги были моей страстью в детстве, моими друзьями и общением.
Я училась в музыкальной школе, но мне очень нравилось рисовать, больше хотелось проявлять творчество и свободу, поэтому рисование привлекало меня больше, чем музыка. И я пошла в студию, где преподавал чудесный педагог Инна Степановна Соловьева.
Занятия в изостудии полностью заняли моё время, мои мысли и сердце. Я пыталась быстро сделать уроки на переменах, чтобы после школы все время предоставить занятиям живописью. Моей целью, мечтой было поступление в Московское художественное училище памяти 1905 года, потому что несколько человек из студии там уже учились.
И я поступила на театрально-декорационное отделение. Я была, наверное, худшей в группе по рисунку, приходила сама заниматься заранее, чтобы как-то наверстать и догнать своих одногруппников. В результате за диплом я получила «пятёрку».
Но после училища непонятно было, чем заниматься дальше. Я поработала немного в самодеятельном театре, в ТЮЗе и поняла, что мне хочется такого творчества, где только я отвечаю за результат.
И я стала заниматься живописью.
Знакомство с учителем и самый лучший момент в жизни
Конечно, того, что я получила в училище, было недостаточно. Я стала смотреть альбомы разных художников и обнаружила, что у нас в Нижнем Новгороде есть потрясающий мастер Олег Григорьевич Бордей. Про него было мало что известно, он не делал заказные вещи, очень тихо жил и писал какие-то цветовые впечатления и образы, которые его волновали.
В первое наше знакомство Олег Григорьевич вообще не удостоил меня какими-то комментариями по поводу моих работ. Но для меня это было стимулом, чтобы работать и опять приходить к нему. И в следующий раз он тоже ничего мне не сказал. Но я работала, очень много писала, и в какой-то момент он начал давать советы, а спустя уже, может быть, год, в один из моих визитов сказал: «Ну вот, здесь можете поставить свой мольберт».
И это был самый счастливый момент в моей жизни, который я до сих пор помню. Тогда он разрешил мне работать в его мастерской.
Олег Григорьевич не был учителем в традиционном понимании этого слова. Я просто работала рядом с ним, помогала по хозяйству, мыла кисти, палитры, как это делали ученики в средние века. За это я могла смотреть, как работает мой учитель.
Самым интересным было то, что он, доведя работу до некого предела, очень долго смотрел на неё по-разному: одним глазом, в бинокль, перевернув её вверх ногами — всячески искал в ней изъяны. Не самодовольно любовался, а пытался каким-то образом довести до самой сути, даже если это приводило к потере каких-то эффектных качеств работы.
Честность и какая-то абсолютная внутренняя обнажённость были главными критериями его отношения к живописи. У него я научилась этому, можно сказать, даже жёсткому отношению к себе. Когда работа обязательно минует этап, в который ее уже можно и выставить, и продать, но живописное открытие еще не доведено до предела, до самой сути, какой-то некрасивой даже, но завораживающей, затягивающей правды. Как честное слово, которое ты приводишь среди бытового разговора.
Я учусь у него до сих пор, и многие слова, которые он говорил мне, до меня доходят только сейчас, и они являются моей пищей. Я думаю, мне их хватит на свою жизнь.
Прошло уже почти 30 лет с тех пор, как он умер. И было несколько случаев, о которых я хотела бы рассказать.
Истории из Гурзуфа
Олег Григорьевич, на самом деле, в душе всегда был задорным мальчишкой. Когда я с ним познакомилась, ему было больше 60 лет, а мне — 20. Очень часто какие-то его хулиганские выходки казались мне абсолютно не соответствующими его возрасту.
Например, он ездил на этюды в Гурзуф каждый год. Это давало ему возможность очистить зрение, высветлить палитру. Он всё время приглашал туда меня. Но я тогда зарабатывала просто копейки, и, конечно, ни о какой поездке в Гурзуф не могла мечтать.
И вот в один прекрасный раз перед очередной поездкой он сказал: «Ася, вы знаете, один молодой врач интересуется вашей живописью. Он бы, пожалуй приобрёл у вас какую-то небольшую работу».
И я, ни о чем не думая, показала Олегу Григорьевичу свои работы, он выбрал одну. В следующий раз я прихожу к нему, чтобы взять деньги, и этих денег хватает ровно, чтобы купить билет туда и обратно в Крым, и какие-то ещё остаются, чтобы там снять квартиру. Мы едем в Гурзуф.
Это, конечно, потрясающе, потому что там на Олега Григорьевича нападает красноречие, он мне рассказывает, как нужно смотреть, как видеть, что можно выбирать для картин, об отношении цветов, как написать воду, небо и прочее…
Когда Олег Григорьевич умер, я пришла к нему в дом и увидела эту картину, как она висит в изголовье его кровати…
Ещё один чудесный случай был в Гурзуфе. Мы очень много работали, и в один момент краски у меня кончились, так что я уже не могла писать, ещё и этюдник сломался.
И вот однажды я прогуливалась по набережной мимо художественного салона в Гурзуфе в доме творчества Коровина. Женщина оттуда окликнувшая меня, спросила:
- Это вы Феоктистова?
Я говорю:
- Да.
- Здесь один молодой человек кое-что для вас передал.
И эта женщина даёт мне этюдник, полностью набитый красками. По тем временам это была неслыханная роскошь.
Я говорю:
- Но у меня нет никаких знакомых молодых людей.
- Это точно вам.
Олег Григорьевич не признался до конца жизни, что это был его подарок. Но, конечно, я понимала и в душе бесконечно благодарила его, и чувствовала себя царицей.
Много всяких происшествий было в этих поездках, и, конечно, всё, что во мне есть, это всё от моего учителя. До сих пор я смотрю его глазами, когда анализирую ту или иную работу, до сих пор я его словами себя ругаю.
Конечно, человек-учитель в твоей жизни — это главный подарок, который может поднять тебя на какой-то уровень. И таких людей в моей жизни было несколько: Инна Степановна Соловьева в изостудии и Олег Григорьевич Бордей.
Своя первая мастерская и переезд в Москву
Потом я вступила в Союз художников — тогда можно было подать заявку и получить нежилое помещение для мастерской. Я нашла часть одноэтажного дома в центре города улице Загорской, 3а.
Спустя некоторое время я познакомились с потрясающим дизайнером и другом Жанной Лидовской, с которой мы почти 10 лет работали вместе и создавали мастерскую изобразительного труда в этом доме, делали разные проекты, и дизайнерские, и художественные, и арт. Впоследствии дом стал открытой студией, где работало очень много молодых художников, фотографов, мы устраивали международные фестивали…
В этом доме много кто бывал, это было очень известное место. Но в какой-то момент там запланировали стройку. Мы долго боролись за него, и СМИ нас поддерживали, но всё же дом снесли. Всё завершилось, и я переехала в Москву.
Оказавшись в столице, в жёстких условиях конкуренции и неприятия, я, наверное, в течение пяти лет не могла найти кого-то, кто согласился бы со мной сотрудничать. Просто работала сама с собой.
Потом была какая-то глупая идея продвижения — статьи в журналах, интернете… Хочу сказать, что это абсолютно не работает. Работает только то, когда ты закрываешься в своей мастерской, начинаешь много писать, думать, экспериментировать, и наступает какой-то момент, когда количество переходит в качество. И вдруг тобой начинают интересоваться.
Я до сих пор уверена, что самопродвижение — это абсолютно тупая и бесполезная вещь.
Дом в Подмосковье, арт-резиденция — в Крыму
Мы с семьёй живём в Саввинской Слободе, на улице Новой, 8. Это рядом со Звенигородом. Мы сознательно выбрали дом далеко от Москвы.
В нём огромная мастерская, где я работаю с двойным светом. Внизу, на первом этаже большая галерея площадью около 200 метров, где я делаю выставки — свои и своих близких друзей. Иногда я бываю в разъездах, но часто с радостью принимаю людей, которые ко мне приезжают.
Не так давно мы купили дом в Крыму, в Алупке. Пока это абсолютно необустроенная территория, где мы хотим создать арт-резиденцию. Вообще, самые настоящие художники существуют в южных странах: Франции, Испании, Италии — потому что там много солнца. В темноте писать очень сложно, буквально невозможно: нет глубины, свечения предмета, нет рефлекса, а живопись существует, когда она светится. Поэтому, я считаю, нужно как можно чаще писать там, где солнце и вода.
В арт-резиденцию в Крыму я хочу приглашать учеников и друзей, создавать симпозиумы с людьми из разных направлений. Это дом для общения, для радости и созерцания. Думаю, что в следующем году туда уже можно будет приехать.
О вере и пении в храме
Я пою в храме. Я верующий человек, и для меня это — самая главная часть моей жизни, потому что внутреннее сосредоточение, обращение к Богу и молитвы — то, что для человека является главной составляющей его души.
Я училась пению несколько лет. Церковное пение — очень сложная вещь, потому что в нём присутствует многоголосие, и нужно слышать другие голоса, чётко определять интервалы между ними, в гармонии существовать с другими голосами. Нужны специальные знания и бесконечные занятия. Но это то, что тебя наполняет, даёт тебе огромные силы и внутренне организует.
О любви к Перми и Чердыни
Я очень полюбила город Пермь. Для меня это такой символ величия, глубины, высоты, широты, эталон силы, стойкости, человеческой открытости, честности, искренности и серьёзности намерений, что немаловажно. Там люди не только говорят, но и делают, а сейчас это большая редкость.
За последний год я четыре раза была в Перми, и каждый раз мне открывалась какая-то новая потрясающая сторона.
Конечно, любовью для меня стала Чердынь. Там ты видишь стройность, обоснованность уклада, на каждом холме — храм, потрясающие просторы, а между домами идеального размера есть воздух. Это слияние рек, на которое можно посмотреть сверху, леса, уходящие бесконечно далеко, и очень много неба. Завораживающее зрелище.
О вдохновении и стоимости своих работ
Вдохновить для живописи может всё, что угодно. Когда ты находишься в рабочем состоянии и каждый день пишешь, то предметом для вдохновения может служить всё, что ты увидишь: пустое окно, стол, собственная рука, автопортрет… Дело же не в том, что вдохновляет, а во внутренней задаче, которая стоит перед художником.
Любое изучение, опыт, и неудачный даже в большей степени, продвигает художника к пониманию того, как нужно изобразить видимое, чтобы передать свои внутренние ощущения, энергию, как вложить в эту картину что-то живое, чтобы потом с ней как с собеседником можно было общаться.
Мне кажется, что хорошая картина обладает некой свободой для зрителя — когда он в душе может её доделать, дописать, привнести какой-то смысл в работу. Хуже, когда картина абсолютно определена, перенасыщена деталями, подробным описанием или даже литературным смыслом. Тогда она не оставляет места для зрителя, для его дыхания, восприятия, сотворчества.
Я думаю о своих творческих задачах. Конечно, иногда мне приходится думать, на что мне, условно говоря, купить краски. И есть коллекционеры, которым я изредка отправляю фотографии своих работ, когда мне совсем уже не на что жить и покупать краски. Но это незначительная часть моего времени. В основном я трачу его на творчество.
Сейчас минимальная цена моей картины — 150 тысяч рублей, максимальная — 20 тысяч евро. Я начинала с 100 долларов за картину, но тогда и доллар был другой.
Себестоимость картины невозможно оценить, потому что одно дело — стоимость красок и холстов, другое — это время, которое ты высвобождаешь для её создания. Нужно делегировать кому-то свои домашние обязанности, у тебя должна быть помощница по хозяйству, кто-то, кто сделает за тебя повседневные дела. Написать картину — это же не так, что ты просто подошёл к холсту и пишешь. Нужно какое-то время, чтобы сосредоточиться, набраться сил, не думать о бытовых обязанностях.
Кроме того, я очень много лет училась и работала без всяких денег, чтобы сейчас написать эту картину. И все эти годы учёбы тоже, я считаю, принимают участие в стоимости картины. Для того, чтобы сейчас написать её, я тысячи картин написала и переписала.
И потом, всё-таки картины — не хлеб, это предмет роскоши, картина не является необходимостью для человека. И если ко мне придёт какой-то человек и скажет: «Я не могу без этой картины, она мне снится, но купить её у меня нет возможности», я просто подарю эту картину, и всё. Такие случаи у меня были — я очень много своих работ дарила близким людям.
Период возрожденческого отношения к жизни
Самыми интересными для меня остаются мои персональные выставки, потому что там я встречаюсь с собой. Человек всегда субъективен, но в какой-то момент, когда ты выставляешь свои работы, то приходишь на выставку как на чужую, видишь себя совершенно с другой стороны, и это очень важно.
У меня в Нижнем Новгороде в 2017 году была выставка «Осколки рая». Я думала о том, что осколки рая — это те гармоничные явления, которые ты видишь вокруг себя: цветок, небо, чистые эмоции человека, любовь матери к ребёнку, гармония и пластика линий, рука, которая отдаёт что-то, лица людей, устремлённых единым намерением… Бывает такая волна в жизни, когда ты понимаешь, что это точно существует столько же, сколько существует Земля.
Это были самые сокровенные, честные и серьёзные для меня работы. И выставка стала для меня такой отправной точкой в том, что происходит у меня сейчас.
А происходит возвращение какого-то возрожденческого отношения к жизни, любования тихими процессами. В сентябре я сделала проект «История белого букета» о том, как я принесла в свою мастерскую букет белых пионов.
Они сначала были просто упругими бутонами, которые готовы раскрыться. И в этом была некая тайна и будущая жизнь. Потом цветы раскрылись и показывали роскошь бытования, богатства, запаха, аромата, лепестков. Буйство жизни и в то же время — её мгновенность.
Потом они начали опадать по одному лепестку, и это было тоже очень красиво — как они роняли свои лепестки на тёмный пол мастерской. Потом бутоны осыпались, и остался только смысл цветка, линии стебля, и лепестки лежали на полу. Потом они засохли, их убрала уборщица, и лепестки продолжали падать в глубоком колодце моей души.
Я видела это падение и написала три работы, которые находятся на грани абстракции и реальности. То есть чувство реальных форм в них уже практически абстрактно. И это такая длинная история, которая шла месяц, а продолжается до сих пор. Она создала цельную коллекцию. Эти работы проникнуты одним временем, местом происшествия, одним цветом.
Когда ты один раз прикоснёшься к чему-то, напишешь это и уже бежишь дальше, ты не успеваешь добраться до сути. А здесь есть какая-то необычная радость узнавания. Ты написал один, второй, третий раз, и каждый раз открывал что-то новое. Ты отказываешься от лишнего и выделяешь что-то главное, что ускользало. И эта работа над одним и тем же мне сейчас очень важна.
Текст Ольга Богданова
Фото Мария Долгих